Истоки и развитие раннехристианской литературы: характеристика периода¶
Раннехристианская литература возникает на грани двух разнородных языковых и стилевых миров — греческого и еврейско-арамейского. Уже самым своим появлением она разрушает замкнутый круг античной словесности, принуждая её к восприятию новых влияний. Победа новой веры должна была в корне перестроить не только идейный, но и формальный строй греко- и латиноязычной литературы — с долговременными последствиями для всего европейского литературного развития вплоть до Нового времени.
Предыстория: Септуагинта¶
Переворот, осуществлённый христианством, подготовлен ещё за три столетия до его возникновения — созданием Септуагинты. В годы правления Птолемея Филадельфа II (285—246 гг. до н. э.) александрийские евреи официально переводят на греческий язык Пятикнижие, а ко II в. до н. э. — почти все книги Ветхого Завета. Этот беспрецедентный акт объясняется не только практическими нуждами диаспоры: иудаизм — религия Писания, в которой святость «небесной Торы» неразрывна с её языковой материализацией. Перевод был воспринят как чудо: легенда о семидесяти толковниках, работавших отдельно и давших слово в слово совпадающие тексты, повторяет чудо первоначального рождения Библии. Септуагинта создаёт органичный сплав греческого и семитического языкового строя — стиль, близкий к разговорным оборотам, но неизменно удерживающий сакральную приподнятость. Отныне дорога для творчества в библейском духе, но в формах греческого языка была открыта.
Новый Завет: общая характеристика¶
От первых десятилетий христианства (вторая половина I — начало II в.) до нас дошёл Новый Завет — комплекс из 27 сочинений: четыре Евангелия, «Деяния апостолов», двадцать одно послание и «Апокалипсис». Все они написаны по-гречески. Заглавие сборника обусловлено сложной эволюцией идеи «союза» между Богом и человеком: ветхозаветный berit в Септуагинте передан словом diathēkē («завещание»), подчёркивающим авторитетное волеизъявление. Христианство живёт верой в то, что «новый союз» осуществлён через крестную смерть Христа; отныне отношения Бога и человека строятся не на рабском послушании, но на дружеской доверительности. Слово «новый» передаёт эсхатологический историзм раннехристианской религиозности: члены общин чаяли космического обновления и сами ощущали себя «новыми людьми».
Евангелия¶
Слово «евангелие» означает «благовестие». Евангельские тексты — не столько литература для «кабинетного» чтения, сколько цикл перикоп для богослужебно-назидательного рецитирования; они с самого начала литургичны. Эксперименты с «обратным» переводом афоризмов на галилейский диалект арамейского показали: то, что по-гречески выглядит как проза с тяжёлым ритмом, по-арамейски звучит как ритмические стиховые присказки с аллитерациями и рифмами. Евангельская проза непонятна в отрыве от традиций ближневосточной учительной прозы (Библия, сирийские поучения Ахикара, талмудические машал и ма'асе). Важнейшие жанры — притча (машал), макаризмы («Блаженны...»), ма'асе (рассказ о деяниях праведника).
Евангелие от Марка — наиболее архаическое; евангельское повествование ещё собирается по частям из отдельных ма'асе и логий, швы ощущаются. Автор не содержит длинных поучительных речей, только краткие логии и притчи в стилистически первозданном виде.
Евангелие от Матфея — попытка решить жанровую проблему, опираясь на семитические традиции. Идейные интересы сосредоточены на преемственности между Ветхим Заветом и новой верой: Евангелие открывается родословием Иисуса, возведённым к Аврааму и Давиду; почти каждый эпизод получает пояснение: «и всё это совершилось для того, чтобы сбылось Писание». Вершина — нагорная проповедь (гл. 5—7).
Евангелие от Луки — единственное, которое можно с оговорками охарактеризовать как «жизнь Иисуса». Автор — грек, врач из Антиохии, автор «Деяний апостолов». Язык стоит между койне и пуристическим литературным языком; нередки аттикистские обороты. Композиция обнаруживает чисто греческие хиазмы; оба произведения имеют почти равный объём (примерно по 90 400 греческих букв) — инстинктивное соразмерение словесных масс, характерное для греко-римского вкуса. Содержание проникнуто утончённой чувствительностью: рождественская идиллия с яслями, пастухи, славящие Бога, обилие женских образов, притча о блудном сыне. Страшные слова Христа на кресте заменены примирительной молитвой: «Отче, в руки твои предаю дух мой!»
Евангелие от Иоанна — даёт сокровенную эзотерику новозаветного учения. Земная жизнь Христа интерпретируется как самораскрытие мирового смысла (логоса). Пролог открывается словами «В начале было Слово...». Изложение отличается сжатостью и концентрированностью; автор ассимилировал греческую философскую мысль и диалектику греческого мифа, радикально переработав их в духе христианской мистики.
Апокалипсис¶
«Апокалипсис» примыкает к традиции восточного мистического осмысления истории (Книга Даниила, зороастрийская и кумранская эсхатология). Он рисует конечные судьбы мира как последнее столкновение добра и зла. Зло изображено как «звериная» мощь римской государственности; Рим — Блудница Вавилонская. Гневная непримиримость героической поры христианства выразилась в словах: «О, если бы ты был холоден или горяч!» «Апокалипсис» стоит у истоков средневековой литературы «видений».
«Пастырь» Гермы¶
Более обычный образец жанра видений — «Пастырь» Гермы (первая половина II в.), одно время едва не вошедший в канон. В начале книги просто и доверительно излагается любовное переживание автора — римского раба, влюблённого в свою госпожу; затем он в ряде видений получает упрёки за столь низменные чувства, и образ женщины вытесняется идеальными женскими образами Добродетели и Церкви. Эта сублимированная эротика — христианская параллель к «Пиру» Платона — сочетается с необычайной мягкостью и улыбчивостью настроения.
Послания апостола Павла¶
Среди новозаветных посланий особое место занимают четырнадцать, приписываемых апостолу Павлу. По крайней мере четыре принадлежат одному автору с чрезвычайно сильной писательской индивидуальностью. Стиль отмечен уверенным использованием греческой литературной техники, прежде всего жанровыми законами греко-римской диатрибы: раскованность и нервная живость интонаций, имитирование спора с воображаемым собеседником, свободный переход от темы к теме, разговорная лексика.
В центре идейного мира — антиномия «закона» и «свободы». «Закон» — это прежде всего система иудейских заповедей, но постепенно понятие расширяется: это всякая этика, оформленная как система норм и запретов. Выход из тупика паулинизм ищет в мистической диалектике свободы, которая должна быть осмыслена не как свобода произвола, а как свобода от произвола, как самоотречение и в этом смысле как «смерть». Любовь оказывается критерием всех ценностей: «Если я говорю на языках людей и ангелов, а любви не имею, я медь звенящая...» (I Кор., 13, 1—7).
Значение¶
Становление христианской литературы было для культуры Средиземноморья важнейшим сдвигом идеологического и историко-литературного порядка. Временное разрушение языковых форм обернулось их обогащением: уже к IV в. Иероним в переводе на латинский язык Ветхого и Нового Заветов намеренно воссоздаёт специфику их стиля, а Августин в «Исповеди» создаёт органичный сплав вергилианской классики, библейского лиризма псалмов и пафоса Павловых посланий. Раннехристианская литература дала важнейшие стимулы литературному развитию на языках народов Ближнего Востока — сирийском, мандейском, коптском. Для Европы на протяжении всего Средневековья чтимое наследие первых веков христианства остаётся мерой всех вещей, универсальным образцом для собственного творчества.