Поэтика

Текст ниже является не переводом, а компиляцией нескольких переводов по аналогии с этим проектом. Источники переводов: https://nevmenandr.net/poetica/1447a8.php

Предмет сочинения

1447а8. Мы намерены говорить о поэтическом искусстве самом по себе и о его отдельных видах, о том, какова отличительная способность каждого из них, а также о том, как должны строиться фабулы (сюжеты), чтобы поэтическое произведение было удачным. Кроме того, мы рассмотрим, из скольких и каких частей состоит поэма, и равным образом затронем все прочие вопросы, относящиеся к тому же предмету исследования. Начнём же, следуя естественному порядку, с самых первых и главных начал.

Поэзия как подражание

1447а13. Эпическая поэзия, трагедия, а также комедия, дифирамбическая поэзия и большая часть игры на флейте и на кифаре — все они, взятые в целом, являются не чем иным, как подражаниями (мимесисами). Различаются же они друг от друга в трёх отношениях: либо средствами, какими совершается подражание, либо предметами, которые воспроизводятся, либо способом, каким оно осуществляется, — и эти различия не совпадают между собой.

Различные средства подражания

1447а18. Подобно тому как одни подражают многим предметам, создавая изображения с помощью красок и форм — одни благодаря искусству, другие по навыку, а третьи по природному дару, — а другие подражают посредством голоса, так и все упомянутые выше искусства совершают подражание с помощью ритма, слова и гармонии (мелодии), применяя эти средства либо порознь, либо вместе.

Так, только гармонией и ритмом пользуются авлетика (игра на флейте), кифаристика (игра на кифаре) и другие искусства подобного рода, например игра на свирели. Одним лишь ритмом, без гармонии, пользуются плясуны (танцовщики), ибо посредством ритмических движений они воспроизводят характеры, душевные состояния и действия.

А то искусство, которое пользуется одним только словом — в прозе или в метрах, причём либо смешивая разные метры друг с другом, либо употребляя какой-нибудь один вид, — до сих пор остаётся без общего названия. В самом деле, мы не можем подвести под одно имя ни мимы Софрона и Ксенарха и сократические диалоги, ни произведения в триметрах, элегических или иных стихах, — разве что люди, связывая понятие «поэт» с метром, называют одних элегическими поэтами, других эпическими, именуя их так не по сущности подражания, а по общему признаку метра. Даже если кто-либо издаст в стихах сочинение по медицине или физике, такого по привычке называют поэтом, — однако между Гомером и Эмпедоклом нет ничего общего, кроме метра, и потому первого по справедливости следует называть поэтом, а второго скорее естествоиспытателем, чем поэтом. Равным образом, если бы кто стал подражать, смешивая все метры, как Херемон в «Кентавре» — рапсодии, составленной из метров всякого рода, — то и его должно называть поэтом. Сказанного об этом достаточно.

Но есть искусства, которые пользуются всеми названными средствами — ритмом, мелодией и метром, — таковы дифирамбическая поэзия, номы, трагедия и комедия; различаются же они тем, что одни пользуются всеми этими средствами совместно, а другие — порознь, в разных частях.

Вот каковы, по моему определению, различия между искусствами в отношении средств, какими совершается подражание.

Различные предметы подражания

1448а1. Поскольку все подражающие подражают лицам действующим, а действующие по необходимости бывают либо хорошими, либо дурными (ибо нравы людей различаются именно добродетелью и порочностью), то подражать приходится либо людям лучшим, чем мы, либо худшим, либо таким же, как мы. Так же поступают и живописцы: Полигнот изображал людей лучшими, Павсон — худшими, а Дионисий — похожими на нас.

Очевидно, что каждое из упомянутых подражаний будет иметь такие же различия и, следовательно, будет различаться в зависимости от того, каким предметам оно подражает. Подобные несходства могут встречаться и в танце, и в игре на флейте, и в игре на кифаре; то же самое относится и к прозаической речи, и к стихам без музыкального сопровождения. Так, Гомер представляет людей лучшими, Клеофонт — такими, как мы, а Гегемон Фасосский, первый создатель пародий, и Никохар, автор «Дейлиады», — худшими. Равным образом и в дифирамбах и номах можно подражать по-разному, как, например, в образах циклопов у Тимофея и Филоксена.

Именно в этом состоит различие между трагедией и комедией: комедия стремится изображать людей худшими, а трагедия — лучшими, нежели они есть в действительности.

Различные способы подражания

1448а19. Есть ещё третье различие в этой области — каким способом совершается подражание. Ведь можно подражать одному и тому же и одними и теми же средствами, но по-разному: либо ведя повествование от своего лица, временами принимая чужой образ (как делает Гомер), либо оставаясь всё время самим собой и не меняясь, либо выводя всех изображаемых лиц действующими и деятельными.

Таковы, как уже было сказано вначале, три различия, которыми определяется всякое подражание: средства, предметы и способ. Поэтому в одном отношении Софокл как подражатель подобен Гомеру — ибо оба изображают людей достойных, — а в другом — Аристофану, ибо оба выводят лица действующими и совершающими поступки. Отсюда, как утверждают некоторые, и сами произведения называются «драмами» (действами), потому что подражают лицам действующим.

По этой же причине доряне заявляют свои притязания на трагедию и комедию. На комедию притязают мегаряне — как те, что в самой Греции (утверждая, будто она возникла у них вместе с установлением демократии), так и сицилийские (ибо оттуда был родом поэт Эпихарм, живший намного раньше Хионида и Магнета). На трагедию же притязают некоторые из пелопоннесских дорян. В доказательство они ссылаются на названия: у них, говорят, пригородные селения называются «комами», тогда как у афинян — «демами», и будто комедианты получили имя не от глагола «комадзейн» (пировать, ликовать), а оттого, что, изгнанные с позором из города, они скитались по этим селениям. Также и слово «действовать» у дорян звучит как «дран», а у афинян — «праттейн».

Итак, о различиях в подражании — сколько их и каковы они — сказано достаточно.

Естественное происхождение поэзии

1448b4. Поэтическое искусство, по-видимому, порождено двумя причинами, и обеими естественными. Во-первых, подражание присуще людям с детства; люди тем и отличаются от остальных живых существ, что они в высшей степени склонны к подражанию и первые познания приобретают именно через подражание. Во-вторых, произведения подражания всем доставляют удовольствие. Доказательство этому — то, что́ мы видим на деле: то, на что в действительности смотреть неприятно, в точных изображениях мы рассматриваем с удовольствием, например, облики самых отвратительных животных и трупы.

Причина же в том, что познавать — приятнейшее дело не только для философов, но и для прочих людей, с той лишь разницей, что последние причастны к этому в меньшей степени. Смотря на изображения, они радуются, потому что при таком созерцании могут учиться и рассуждать, что есть что, например: «вот это — такой-то!» Если же раньше не случалось видеть изображённое, то удовольствие доставляет не подражание как таковое, а отделка, краска или какая-либо иная причина того же рода.

Итак, поскольку подражание свойственно нам по природе, равно как и гармония с ритмом (а метры, очевидно, суть частные случаи ритмов), то люди, от природы одарённые к этому, постепенно развивая свои способности, из импровизаций породили поэзию.

Развитие и разделение поэзии

1448b24. Поэзия распалась на два рода соответственно личным особенностям характера поэтов. А именно: поэты более возвышенные подражали прекрасным делам и поступкам достойных людей, а поэты более низменные — делам людей дурных; последние сочиняли сперва ругательные песни, тогда как первые — гимны и хвалебные песни.

До Гомера мы не можем назвать ни одного такого произведения, хотя, вероятно, их было немало; начиная же с Гомера можем — таков его «Маргит» и тому подобное. В этих стихах и появился, по своей уместности, ямбический метр; он и по сей день называется ямбическим (язвительным), потому что этим метром люди язвили друг друга. Так среди древних поэтов одни стали творцами героического эпоса, другие — ямбической поэзии.

При этом Гомер как в серьёзном роде был поэтом по преимуществу (ибо он один не только хорошо писал, но и создавал драматические подражания), так и в комедии он первый наметил её формы, представив в драматическом виде не ругательство, а смешное: его «Маргит» относится к комедиям так же, как «Илиада» и «Одиссея» — к трагедиям.

Когда же явились трагедия и комедия, то поэты, следуя природному влечению к тому или иному роду, одни вместо ямбических поэтов стали комическими, а другие вместо эпических — трагическими, потому что эти новые формы были значительнее и достойнее прежних.

Совершенствование трагедии

1449а7. Рассматривать, достигла ли уже трагедия достаточного развития в своих отдельных частях или нет — как сама по себе, так и по отношению к зрелищу, — это вопрос для иного исследования.

Возникнув первоначально из импровизаций — и сама трагедия, и комедия (трагедия — от запевал дифирамба, комедия — от запевал фаллических песен, которые и поныне ещё в обычае во многих городах), — она разрослась понемногу, поскольку поэты развивали в ней то, что в ней появлялось. Испытав много перемен, трагедия остановилась, обретя наконец присущую ей природу.

Что касается числа актёров, то Эсхил первый довёл его с одного до двух, ограничил хоровые партии и предоставил главную роль диалогу, а Софокл ввёл трёх актёров и декорации (роспись сцены).

Что же касается величины и важности, то, выйдя из малых сказаний и из потешного, шутливого слога (поскольку она развилась из сатировской драмы), трагедия лишь поздно достигла своего величия. И метр её из трохаического тетраметра стал ямбическим: сперва пользовались тетраметром, ибо поэзия была сатировской и более плясовой; но когда развилась речевая часть, сама природа нашла свойственный ей метр, так как ямб — самый разговорный из всех метров. Доказательство тому — в беседе мы очень часто говорим ямбами, а гексаметрами редко, и только когда выбиваемся из обычного тона речи.

Что касается увеличения числа эписодиев (вставочных частей) и прочих украшений трагедии, которые предание приписывает ей одно за другим, — ограничимся сказанным, ибо излагать все подробности было бы слишком долго.

Сущность и совершенствование комедии

1449а32. Комедия же, как было сказано, есть подражание людям худшим, однако не во всей их порочности, а лишь в той мере, в какой смешное составляет часть безобразного. В самом деле, смешное есть некоторая ошибка и уродство, но безболезненное и безвредное: так, чтобы не ходить далеко за примером, смешная маска есть нечто безобразное и искажённое, но не вызывающее страдания.

Изменения в трагедии и их виновники нам известны, в комедии же они остаются неизвестными, ибо на неё сначала не обращали внимания: даже хор для комиков архонт стал давать лишь очень поздно, а прежде он составлялся из добровольцев-любителей. Только когда комедия уже обрела некоторые определённые формы, начинают упоминаться имена её сочинителей; но кто ввёл маски, кто пролог, кто увеличил число актёров и тому подобное — остаётся неизвестным.

Сочинять комедийные фабулы (сказания) стали Эпихарм и Формий — это искусство пришло сначала из Сицилии. А среди афинян первым Кратет отказался от ямбического (язвительного) духа и стал сочинять диалоги и фабулы общего, отвлечённого значения.

Отличие трагедии от эпоса

1449b9. Эпопея как подражание важным лицам и поступкам согласуется с трагедией во всём, кроме величавого метра, а отличается от неё, во-первых, единообразием метра и повествовательным характером; во-вторых, объёмом: трагедия обычно старается уложиться в пределы одного дня или выйти за них лишь немного, тогда как эпопея временем не ограничена, — в этом их различие, хотя первоначально и в трагедиях поступали так же, как в эпических поэмах.

Что касается частей, то одни из них общи для трагедии и эпопеи, другие свойственны только трагедии. Поэтому всякий, кто понимает разницу между хорошей и плохой трагедией, понимает её и в отношении эпоса: ибо всё, что есть в эпопее, содержится и в трагедии, но не всё, что есть в трагедии, содержится в эпопее.